C. Edward Whitman

Предприятие

Основатель предприятий — и в самом сердце всего тот, на ком всё держится.

С отрочества меня захватила инженерия эпохи — не столько вычислительные машины, сколько сообщение между ними: то, что одну можно заставить заговорить с другой по проводу, было ближайшим к волшебству, что мне доводилось встречать.

Огороженные сады той поры — американский AOL, вездесущий французский Минитель, китайский Yinghaiwei (瀛海威) — выдавали своё содержимое по норме; и даже любительские сети электронных досок объявлений, прежде всего ФИДО, пересылали почту ночными сеансами, а не живой связью. Изъян был мне очевиден сразу: переустроить век предстояло открытому интернету — немедленному и цельному, а не огороженным владениям.

Мне было шестнадцать, и рос я в глухой провинции, где провода несли лишь голос и ничего больше, — и потому, после кампании, направленной главным образом на отца, я провёл к себе канал Frame Relay (с англ. — «ретрансляция кадров»), заведённый на Livingston PortMaster 2E-R, что стоял на книжной полке над моей кроватью: пятьдесят шесть килобит — в интернете, ещё составленном из FTP, NNTP, Gopher и простого текста, до того, как Mosaic научил веб показывать себя в картинках.

Нелепый объём пропускной способности для мальчишеской спальни. Но достаточность никогда не была моей мерой.

То, что я построил, хотели и другие — а сами построить не могли. Я подвесил на PortMaster пять модемов US Robotics Courier 14.4, заказал на местной АТС столько же медных линий, и мои отобранные друзья стали моими первыми клиентами; молва пошла, и спрос скоро перерос комнату.

Там, где другие ещё отвечали на двух тысячах четырёхстах бодах — если отвечали вообще, — я держал ключ к доступу на земле, которую не обслуживал никто. Дело взлетело незадолго до моего семнадцатилетия — предприятие во всём, кроме названия — и я учредил его, как только это позволил закон, с наступлением совершеннолетия, в 1995-м.

Канал во внешний интернет вырос с Frame Relay до целого мегабита; вместе с ним рос и модемный пул, отвечавший всему городу, — теперь это PortMaster 3, шестьдесят цифровых модемов разом, вечно загруженных под завязку. Мы заняли офис у железной дороги — а вдоль железных дорог в те годы тянули магистральное оптоволокно. Мы сняли свой канал прямо с него и стали первым местным оператором на оптике, а не на меди.

Рядом стоял объект военной разведки, чьи обитатели стали нашими первыми государственными заказчиками, — и с тех пор мои телекоммуникационные интересы тяготеют к корпоративному и государственному сектору.

Дальше предприятия множились — земля, где ни одна лопата не входит в грунт без моего ведома; капитал, размещённый так, как другим не под силу; негромкое слово, сказанное в нужном кабинете; граница, которую их груз не пересечёт без моего кивка — хоть тот, кто живёт, держась в тени, и не назовёт их больше, чем должен. Всё восходит к тому первому каналу — каждое лишь ещё один провод, протянутый там, где не стал бы никто, и удержанный там, где другим не миновать. И всё это купило единственное, что стоит покупать: свободу для частных и разнообразных занятий.

Увлечения

Юриспруденция

Всю жизнь изучаю право. Сейчас мой предмет — правопорядок Украины: система континентального права римского происхождения, взращённая немецкой пандектной традицией и ныне сбрасывающая советский налёт по мере сближения с правом Европейского союза. Но восхищаюсь я практиками: Кларенсом Дэрроу и Томасом Мором, которые сделали право делом совести; сэром Уильямом Блэкстоуном, который дал общему праву его архитектуру; и — что куда необычнее — Эдвардом Беннеттом Уильямсом, чей гений лежал по ту сторону кодексов, в умении решить для клиента то, чего одно лишь право решить не могло.

Авиация

Любовь к полёту, унаследованная от отца, тоже пилота. Первый самостоятельный полёт — в тринадцать; свидетельство частного пилота получено в день моего семнадцатилетия, экзаменационный полёт — на Mooney 231 (M20K). Но глубже всего влечёт инженерия — гидроаэродинамика, что держит крыло в воздухе, и, ещё своеобразнее, флаттер и гармоники: та аэроупругая физика, по которой собственный резонанс конструкции, питаемый набегающим потоком, способен в одно мгновение разнести планер, — и, главное, как это предвидеть и предупредить. Всё искусство в том, чтобы держать машину по безопасную сторону этой грани.

Автогонки

Гонщик с 1990-х до 2006 года — в SCCA и в IMSA, чей чемпионат GT с тех пор перешёл в другие руки и под другие имена. Моей сильной стороной были классы GT: дорожные машины, обращённые в хищников и приученные к гонке. Но больше всего я люблю настоящие гонки на выносливость — 24 часа Дейтоны, жемчужину мира GT, и 24 часа Ле-Мана, что ещё старше и величественнее. Сутки, в которых скорости мало блеснуть — она должна длиться, а машина, экипаж и пилот испытываются как одно целое, сквозь тьму и до рассвета, и малейшая слабость — та единственная, что губит всё. А с тех пор — преданный знаток Формулы-1, вершины спринта, где сезон решается десятыми долями секунды, а поворот — сантиметрами. Быстрый круг — скорость совершенная; долгая ночь — скорость проверенная.

Антикварные книги

Хранитель редких и старинных книг — от пятнадцатого века до наших дней; и ценю в них не только содержание, но и аромат, какой придаёт лишь возраст: старый пергамент, размягчённая временем бумага, та едва уловимая сладость, какую дарят только годы. Раскрыть такую книгу — самое близкое для меня к тому, чтобы вдохнуть само становление знания. Среди них ранний мадридский «Дон Кихот» из печатни Хуана де ла Куэсты; а дороже всего — часослов из Гента, около 1460 года, на римский обиход: его пергамент несёт миниатюры Мастера глаз-бусинок, а верхняя крышка с блинтовым тиснением уцелела в более позднем переплёте. Бургундская утончённость, что не требует объяснений.

Музыка

Меценат оперы, но слух простирается куда шире. Мои пристрастия начинаются со столпов репертуара — Моцарта, Верди, Вагнера — и простираются к теплоте Пуччини, чью «Турандот» обожаю больше всего, и к огню «Кармен» Бизе. Голос, что решает дело, — Паваротти: его Nessun dorma из той же «Турандот» — вершина теноровского искусства. За пределами оперы слух идёт дальше: «Болеро» Равеля с единственной нарастающей темой; «Адажио для струнных» Барбера; и Чайковский, который никогда не путал чувство с избытком.

Скульптура

Почитатель скульптуры — и Фредерика Харта прежде всех. Это он дал Вашингтонскому национальному собору его Ex Nihilo — Сотворение мира, что встаёт из нагого камня западного фасада, — а затем сделал то, на что не отважился никто: стал отливать человеческую фигуру в прозрачной акриловой смоле, сквозь которую свободно проходит свет, — искусство, которое называл «лепкой светом». В этом материале мне дороже всего Appassionata, Destiny и Firebird. А ближе всего — его «Дочери Одессы», элегия по четырём дочерям последнего царя и по каждому ребёнку, которого унёс век.

Часовое дело — Atmos

Часы, что не просят ничего. Jaeger-LeCoultre Atmos, задуманные в 1928 году Жаном-Леоном Рейтером, — едва ли не самое близкое к вечному двигателю, что знала механика: их заводит один лишь воздух, герметичная капсула дышит при малейшем перепаде температуры, один градус — двое суток, и ничья рука их не касается. Больше всего я восхищаюсь родированным Atmos du Millénaire Atlantis, чей вечный календарь идёт, без поправок, до 3000 года. Но машина лишь обостряет мысль, что за ней стоит, — время есть единственный ресурс, который нельзя приумножить, а потому единственный поистине бесценный. Отдать своё другому — значит отдать незаменимое, и это нужно беречь.